Photographer

chemaral


Александр Ефремов


Причины добра
Photographer
chemaral
Сквозь вой ветра и дробный дребезг плохо подогнанной оконной рамы послышался ритмичный звук; будто больной зуб, потревоженный осенней прохладой, заворочался в тесном гнезде титановой челюсти.

Телефон на холодильнике вибрировал.

Номер на дисплее ни о чём не говорил Киборгу. Впрочем, данное утверждение было бы справедливо для любого номера - телефонная книжка старой “Нокии” была девственно пуста, и Киборг любил шутить, как это было бы нечестно - заранее знать, чей голос он услышит в телефонной трубке, лишая себя возможности удивляться.

Сам же Киборг никогда никому не звонил. Не видел в этом необходимости.

- Привет, Киборг. Это я.


- Знаю. Конечно, это ты. Кто же ещё это может быть?

Голос в телефоне принадлежал Чебуреку. Голосу не хватало какой-то маленькой детали, и было чувство, что деталь эта где-то рядом, голос её ищет и вот уже почти нашёл, нужно только немного подтолкнуть в правильную сторону.

Киборг сосредоточил внимание на поиске правильной стороны.

- Я всё ещё в Мезенске. Повидался с отцом.

- …

- В этот раз, кажется, пронесло. 


- …

- Киборг… спроси меня, что с ним было. Пожалуйста.


- С кем? 


- С отцом. Ты меня никогда ни о чём не спрашиваешь. Подробности накапливаются и начинают душить… понимаешь?


- Я не люблю подробности. Чужие подробности - в особенности. Мне вполне достаточно своих. Хочешь послушать?


- Нет, не хочу. Извини. Я понимаю.

Киборг улыбнулся. Теперь голос Чебурека был полон и привычен - отсутствовавшая в начале разговора деталь, щёлкнув, встала на своё место. 


- Я так и думал. Не телефонный разговор?


- Не телефонный. Нам надо увидеться, да?


- Как скажешь. Если ты готов. 


- Я по тебе соскучился. Я хочу встретиться. Это считается?


- “Хочу” - это нехорошо. Я не люблю делать то, чего от меня хотят люди. Я не могу причинять добро.


- Киборг, так не говорят. Добро не “причиняют”. 


Чебурек сделал яростное ударение на слове “причиняют”. От ударения Киборг покачнулся, но быстро восстановил равновесие.


- Я так говорю. Я считаю, что причинять добро - нечестно и подло.


- Что за чушь? 


- Причиняя добро, я вызываю в людях эмоции. Я - причина этих эмоций. Я - хозяин этих эмоций. Эмоции - часть людей. Я - хозяин этой части. Я не могу позволить себе пытаться стать хозяином другого человека. Хозяином человека.


- Киборг, откуда это?


- Я это понял. Я анализировал свои мотивы. Понимал, что мне нравится вызывать в людях чувства. Понимал, что вызывать хорошие чувства в человеке выгоднее - он приходит ко мне снова и снова, как за наркотиком…


- Послушай…


- … и тогда я становлюсь хозяином человека в большей степени, чем если бы наше взаимодействие было однократным…


- … послушай же…


- … и он, как прирученный зверь, начинает есть с моей руки, слизывает крошки, просит ещё и ещё, а я даю ему то, за чем он пришёл, и я знаю, что он придёт опять, и в этой предсказуемости я обладаю человеком, я наслаждаюсь этим обладанием, я почти физически ощущаю нить, связывающую теперь меня с ним, и я хозяин этой нити, в моей власти разорвать её или держать натянутой…


- … Киборг! …


- … и это омерзительно. Я понимаю, насколько омерзительны мои мотивы, но других у меня нет. 


- Добро - это добро. Добро не может быть омерзительным, Киборг!


- Кто это говорит? Кто решает, от чего мне содрогаться внутри? Ты?


- Люди. Люди же, Киборг! Человеку хорошо от добра, направленного на него, дарованного ему. Как это может быть плохо?


- Люди не могут определять, как я оцениваю свои поступки. Я отказываюсь давать людям такую власть над собой.


Киборг говорил чётко и тихо, тщательно артикулируя каждый согласный звук, уравновешивая этими согласными бурное несогласие Чебурека.

- А кому ты даёшь такую власть? Себе? Кто ты, чтобы судить себя, судить поступки свои по мотивам своим?

- У меня есть нравственный закон внутри…


- … и звёздное небо над головой? Как иронично, Киборг! 


- Почему иронично?


- Киборг, когда ты в последний раз смотрел на звёздное небо? 


- Не знаю… Неделю назад? У меня в Аль Нухибе уже несколько дней песчаная буря. Воет и не видно ни зги.


- Понятно. При первой же возможности выйди ночью наружу и посмотри вверх.


- И что я там увижу?


- Згу, наверно. В общем, сам поймёшь. Это невозможно пропустить.


- …


- А как увидишь - подумай, может, и с твоим нравственным законом тоже не всё так просто.


- Ну хорошо, я попробую. До встречи?


- А мы встречаемся? Как-то я пропустил эту часть нашего разговора, Киборг. Где и когда? 


- Я перезвоню. Сначала мне нужно увидеть звёзды.

Щёлк. И через четыре секунды зелёный экранчик погас.

Киборг вернул телефон на холодильник и уставился в трясущуюся оконную раму, где внешний мир по прежнему заканчивался в пяти сантиметрах от стекла грязно-оранжевыми мечущимися струями песка и пыли.

Скала Предков
Squeezed
chemaral
Сперва Чебурек услышал шорох камыша.

Камышины качались ветром, подползавшим с юго-запада, преодолевавшим извилистые пространства Донгузлинских болот уютными коридорчиками проток, наполненных прозрачной водой цвета крепкого чая. К такому камышу удобно привязывать надувную лодку, скрутив полдюжины стеблей в ломкий жгут, и - скрипом резины обернув вокруг покрытого облезлой зелёной краской весла - макнуть кисточками в воду, уведя под брезентовое днище. Лишь круги на воде утихнут, разбежавшись, развернуть снасть, закинуть тонкий поплавок с гирляндой мелких свинцовых бусинок - недалеко, почти в досягаемости протянутой руки - чтобы видно было, как уходит вглубь длинными завитками леска, а потом вытягивается и замирает, качнув перышко поплавка в предвкушении самых разнообразных рыболовных событий.

Камыш упрямо шуршал, но в ответ сквозь сон откликались лишь гудки тепловоза, тянущего через недалёкий переезд порожняк и вытесняющего, выталкивающего собою сочную тишину, поплавок, руки отца на уключине весла, и саму уютно-коричневую воду. Куда-то в глубину, словно становясь ртутью, проваливалась вода и лодка на её серебрящейся поверхности - серебряный этот свет провозгласил нежданные и ненужные вечерние сумерки.

Так наступило утро.

Чебурек проснулся.

За окном и в самом деле шуршал камыш. В приоткрытую раму дул октябрьский ветер. Термостат на стене тёмен и безмолвен - и к теплу, и к холоду равнодушный электронный прибор оставил человека в пустой комнате на первом этаже наедине с изменчивым воздухом осени. Жалюзи из тонких деревянных пластинок постукивали по оконной раме больным пульсом испорченного метронома.

Чебурек медленно повернулся и сел на кровати. Глиняная пепельница в виде половинки ананаса на облезлой табуретке возле изголовья еле видна была из-под кучи пепла и нескольких коротеньких сигарных окурков, затушенных, растёртых с такой силой, будто кто-то стремился проткнуть обгорелым кусочком сигары поверхность табурета, а потом - пол, почву и самоё земную кору - насколько хватит сил.

Комната была частью родного города Чебурека. Родной камыш под окном, родные потрескавшиеся рамы, крашенные-перекрашенные десятки раз масляной краской различной степени белизны. Родная табуретка, об угол которой рассёк лоб маленький братишка, в трёхлетней своей непререкаемой вере в сказку сломя голову удирая от страшного волка, притаившегося в тёмном углу коридора.

С тех пор прошло тридцать лет, но на лбу его так с тех пор и остался шрам в виде небольшого насекомого.

Брат сильно изменился: до вчерашнего вечера они не виделись пять лет, да и раньше им удавалось встретиться дай бог чтобы раз в три года - и только шрам оставался тем единственным неизменным фактором, позволявшим Чебуреку безошибочно определить брата в толпе встречавших в зале прибытия аэропорта.

Умыться. Почистить зубы. На часах половина девятого. Из-за окна - гудок машины. Успел-таки. Молодец!

Отец лежит в больнице. Три дня назад он поддался-таки на уговоры и показался врачу в приемном покое станции “Скорой Помощи”. Неделю ходил с нарывом на левой ноге, чуть ниже колена, прикладывал дурно пахнущую креозотом мазь Вишневского, терпел, крепился, пока не подскочила температура. Врач, закатав штанину, охнул, позвал медсестру, тут же выписал направление на операцию. С хирургом повезло - оказался на месте. Тут же и порезали, не откладывая в долгий ящик. И - антибиотики, широкий спектр - три раза в день внутримышечно, да на стационарный режим на койке в гнойном отделении, пропахшем фурацилином. Ходит теперь по коридорам, хромает, матери звонит по двадцать раз на дню. Совсем сдал.

Чебуреку стало страшно.

С детства он представлял себе отца где-то там, на недосягаемой высоте, на Скале Совета. Скале Предков. Он вожак стаи. Там - по праву крови - его место, и он всегда был там, и это давало чувство покоя, ощущение заполненности Вселенной, её разумного устройства.

Но если вожак дрогнул, если он не просто отлучился на минуту, но приготовился навсегда спуститься вниз к влажным замшелым камням подножия - то это может значить для Чебурека только одно.

Ему, старшему сыну вожака, пора приготовиться взойти на Скалу Предков. Там его место, он следующий в очереди, и никто это место - его по праву крови - не займёт, и если он притворится, будто это не так, будто он вообще на другом континенте, и изо всех сил себя исключал из этой цепочки всю свою жизнь - это ничего не изменит, ведь зов крови не обманешь. Вокруг скалы в такое моменты образуется звонкая тишина, в которой ясно видно и слышно, как ты слышишь зов, и никто не займёт место на Скале Предков прежде тебя, а ему нельзя оставаться пустым, место на скале предков никогда не должно остывать.

Чебурек, на выход. Приготовиться следующему.

- Вот же сука, - сплюнул Чебурек. И добавил: - Я не хочу, ещё не время. С этой скалы только одна дорога - на кладбище.

В дверь постучали: тук-турук-тук-тук. Чебурек, на выход.

Чебурек вышел и закрыл за собой дверь.

Небесная твердь
Photographer
chemaral
Тёплый воздух гэра потрескивал угольками очага. Запахи травы и пыли уже почти окончательно выгорели, линяя, над засыпающим пламенем, и их призрачные сущности сквозь косматую окружность тундука взлетели ввысь и снова смешались со студёным ночным воздухом степи. Сытный аромат остывшей варёной баранины и исгэлэна, пришедший им на смену, успокаивал и умиротворял.

Полковник, беспокойно ворочаясь, спал на мужской половине, слева от входа в гэр. Тёмные волосы, прилипшие ко лбу, напоминали запутанные водоросли откуда-то из глубин позапрошлой жизни. Рядом, на войлочной стене, висели потрёпанная астролябия и компас, неизменные спутники прогулок Полковника по рассветной и закатной степи. Стрелка компаса иногда подрагивала, будто подглядывая за содержанием снов хозяина. Астролябия отвечала полной достоинства неподвижностью.

Уттара отодвинула полог и выскользнула из гэра.

Небесная твердь сегодня выглядела крайне непривычно. Уттара с удивлением разглядывала огромный материк с причудливыми очертаниями, медленно поворачивающийся в немыслимой вышине прямо над гэром.

Помимо обычных огоньков, мерцающих и неподвижных, складывавшихся в ночном небе в знакомое созвездие Их Уурэх, на тверди явственно видны были мельчайшие подробности ландшафта. Засеянные поля, городские кварталы, аллеи тёмно-синих деревьев на фоне светло-коричневой почвы. Пейзаж выглядел так, как выглядит привычный вид из космоса на чужую планету. Живой и безжизненный одновременно, населённый невидимыми великанами, которые куда-то ушли, привлечённые звуками колокольчика, неслышного человеческому уху.

Созвездие Арслан близ южного горизонта превратилось в россыпь разноразмерных островов, покрытых густой растительностью. Острова ощутимо покачивались, словно хрустальные гвоздики звёзд были единственным препятствием, мешавшим архипелагу Арслан пуститься в свободное плавание, перекраивая карты небес, бережно хранимые учёными Барууна. Карты планеты с вогнутой поверхностью, где вместо океанов царит пустота межзвёздного пространства.

Весь этот тревожно прекрасный пейзаж был залит нежным оранжевым светом. Свет не имел видимого источника и падал под очень острым углом, неизменным на всей поверхности небесной тверди и выпукло высвечивающим каждую неровность рельефа. Физик, знакомый с законами оптики, несомненно сошёл бы с ума в попытках объяснить природу этого освещения, но Уттара, не будучи физиком, широко открытыми глазами восхищённо и благоговейно впитывала детали.

Кашель Полковника заставил её обернуться.

Полковник стоял у входа в гэр и улыбался.

- На Земле закат, - негромко сказал он. - Пора собираться.

Возвращение к реке
Squeezed
chemaral
Снова паром на переправе, где несколько десятков тысяч миль вниз по ленте реки мужик в защитном полушубке рубил дрова, хакая и харкая неуютным воздухом простуженных лёгких.

Но - машина теперь полна новой музыкой, она вся пока помещается на дорожках одного диска, но она новая, и я слушаю мелодии в случайном порядке, каждый раз стараясь уловить послание свыше в выбранной не мной последовательности дорожек.

И - лето, майское, раннее, ещё доброе, сухое, в тени аллей даже прохладное, и окна открыты редким случаем навстречу воздуху, река приближается, дорога знакома и незнакома, она принимает в себя, она изменилась, тепло обнимает и шепчет что-то ветром. И чувствуешь приближение влаги, и желания, жаркого, близкого и яркого, как светлячки.

Ещё - подойти поближе к реке, по траве, занесённой илом последнего разлива, пока не просохшей до конца, и помечтать о том, каким был этот разлив, и пообещать себе приехать в следующий раз ещё на тысячу миль выше по водяной ленте, к тому времени, когда она, широкая и мутная, будет проносить мимо уснувшие горные ливни.

Сесть на корень сикаморы и просто послушать шорох воды.

Вот такие простые планы.

Об Уриме и Туммиме
Photographer
chemaral
Джессика проснулась в прекрасном расположении духа.

Затрёпанный до палевой бахромы томик Коэльо, раскрытый на последних страницах “Алхимика”, покоился возле подушки. Джессика любила перечитывать эту повесть и каждый раз глубоко вдохновлялась прочитанным. Сегодня ощущение Своей Стези особенно вибрировало где-то внутри, отзывалось в кончиках пальцев тонким зудом - хотелось танцевать, петь, громким голосом делясь радостью жизни, молодой и всесильной.

Вчера Джессика решилась переехать из Бруклина в Чикаго, чтобы начать полную неизвестности новых возможностей работу дизайнера-оформителя в галерее современного искусства. Конечно же, у неё не было официального приглашения на работу, но подружка Синди, работавшая в кофейне по соседству, по большому секрету сообщила, что её виртуальный знакомый (“he’s so cute, you won’t believe it, and so smart, I almost love him!”) работает в той самой знаменитой галерее, и что старый дизайнер буквально два дня назад внезапно поссорился с менеджментом, хлопнул дверью и уехал в неведомом направлении.

Это был знак. Предчувствие верного шага никогда ещё не было таким сильным. Сегодня вечером она полетит в неизвестность навстречу своей мечте.

Через полчаса после пробуждения, одетая в лёгкое летнее платье нежно-бирюзового оттенка, перехваченное тонким белым пояском, изящные сандалии на чуть приподнятой пяточке и серёжки - морские звёзды яркого приморского серебра с ляпис-лазурью, Джессика вышла на крыльцо, увитое лианами вистерии, отчаянно цветущей душистыми гроздьями нежно-фиолетовых цветов. Девять шагов на улицу, полную звуков и запахов позднего утра. Слева направо проехал забавный велосипедист в ярко-жёлтом плаще, названивая колокольчиком какую-то простую и весёлую мелодию. Провожая велосипедиста взглядом и стараясь припомнить, что же это за мелодия, Джессика сделала еще пять шагов.

Пятый шаг.

Слева - удар, грохот, громкое шипение, будто змея поползла, увеличиваясь в размерах, глотая кроликов - пять, десять, пятнадцать кроликов, удар, ещё удар, скрежет, Джессика медленно, как во сне, поворачивалась налево, откуда змеилось страшное, мелодия наконец-то вспомнилась, это из “Касабланки”, ещё левее, и глаза за лобовым стеклом, за оправами очков, испуганные, пугающие, всё ближе, и выше, теперь совсем рядом, а потом рывок, он какой-то очень свой, собственный, с хрустом откуда-то изнутри, и больно, но ненадолго. Снаружи ворвался крик, а потом пришла тишина.

***

Водитель грузовика, на полной скорости собравшего на своем капоте чудовищный сэндвич из трёх машин, через два месяца получил срок и отправился в тюрьму где-то в Пенсильвании.

Пол Теренс, перед глазами которого крупным планом закончилась Своя Стезя Джессики, так и не смог избавиться от преследующего его видения окровавленной девушки, с хрипом и отвратительным бульканьем умирающей на капоте его Форда Фокуса. Он перестал встречаться с друзьями, ушёл с головой в работу, за четыре года самоистязания изобрёл практически осуществимый метод телепортации, а потом застрелился в туалете “Макдональдса”. Ещё через пятнадцать лет кабинки телепортации появились на каждом углу. Теперь за доллар каждый желающий может мгновенно оказаться в любой точке планеты.

Серебряная серёжка, морская звёздочка с ляпис-лазурью, закатилась под водительское сиденье “Фокуса” Пола, надёжно зацепившись за тонкий проводок электропривода кресла и навсегда связав свою судьбу с судьбой этого экземпляра исчерпавшей себя технологии.

Богу безразличны краски и запахи. Богу важен конечный результат.

Над пропастью во ржи
Squeezed
chemaral
That's the whole trouble. You can't ever find a place that's nice and peaceful, because there isn't any. You may think there is, but once you get there, when you're not looking, somebody'll sneak up and write "Fuck you" right under your nose.

Странно выстраиваются в цепочки события человеческой жизни.

Я захотел прочитать книгу The Catcher In The Rye.

Не потому, что стыдно не знать американскую и мировую классику - карта моего англоязычного культурного поля вообще поражает кривизной очертаний - а просто потому что в любимом мной фильме Six Degrees of Separation оказался целый эпизод, посвященный этой небольшой книге. Герой Уилла Смита с таким жаром говорил о Холдене Коулфилде, а я настолько не понимал, о чем идет речь, что надежная ментальная закладка сработала именно в тот момент, когда я оказался со старшим сыном в районной библиотеке во время рутинной операции по обмену одной партии комиксов о Гарфилде на другую.

Сначала было тяжело.

Попытки примерить героя на себя сбоили, почти осязаемые искры сыпались из ушей и глаз в попытках втиснуться в кожу Холдена. Потом произошел какой-то сдвиг, и раздражение сменилось любовью, слезы задрожали в глазах, а рука потянулась и зашарила в поисках руки потерянного, испуганного и спотыкающегося мальчишки с прекрасной открытой душой.

Я усыновил Холдена Коулфилда. И тогда - встал на краю пропасти, стал заглядывать в гущу колосьев ржи, поднимаясь на цыпочках, предугадать, куда заполошно ринется мой приемный ребенок. Мне было страшно, я хотел спасти, дотянуться, исправить, рассказать, донести, согреть, докричаться, да просто заглянуть в глаза, и все там увидеть... или ничего не увидеть, это еще хуже - ведь они умеют прятать: когда хочешь честности и красоты, и не согласен мириться даже с малой каплей грязи, мутной взвеси в источнике, откуда тебе пить всю оставшуюся жизнь, но всегда и во всем видишь эту муть, не можешь не видеть, потому что у тебя есть глаза и прекрасная душа, щедро подаренная богом, и готов сбежать, стать глухонемым по собственному желанию, лишь бы больше не разочаровываться, лишь бы больше не царапать крылья о ржавую колючую проволоку, покрывающую стершиеся обрубки крыльев тех, кто совсем недавно был как ты, и видеть, что другого пути у тебя просто нет - захочешь спрятать огонь в глазах, не отдать никому.

Я совсем недавно тоже бегал вот так, вслепую, пугаясь сначала людей, а потом самого себя. Я, взрослый сильный человек, петлял среди ржаных стеблей как заяц, убегая от самого себя, прекрасно понимая, что меня никто не удержит, если я внезапно окажусь на краю и не остановлюсь, а ринусь вниз, туда, где совершенно бесполезны крылья, предназначенные только для полета вверх.

Я удержался. Удержался и Холден Коулфилд. Чудо произошло, как происходило и будет происходить еще много раз в жизни - с нами, с людьми, которых мы любим - и произошло оно потому, что есть люди, которых мы любим, и есть люди, которые любят нас, и все вместе мы бегаем во ржи, аукая и откликаясь, отбегая далеко-далеко и возвращаясь, и мы ловим друг друга, сами не догадываясь об этом.

Новое, новое, новое
Squeezed
chemaral
Новая работа, новая дорога по утрам и вечерам, новые ощущения от новых мест и их новых сочетаний, новых времен встречи со старыми знакомыми улицами, а еще - много новой информации, за какой и шёл, охотясь, ломая снова вдребезги настроенный уютный быт.

Электричка, велосипед, огромная стеклянная стена через дорогу в окне, много людей в квадратно-бетонно-стеклянном мире обеденного перерыва, костюмы, галстуки, голод в странные и неподходящие моменты суток. Теплым вестником из недавнего прошлого - привычная книга, читаемая в странных обстоятельствах в непривычное время.

Воробьи, купающиеся во внезапно теплой теплой пыли февральского полудня.

Странное сочетание уюта и сквозящих отовсюду ветров перемен.

Завораживающее
Squeezed
chemaral


Код можно взять у P_I_Fa

Без дыхания
Squeezed
chemaral
Горе приходит непонятно как, непонятно откуда и непонятно зачем.

И непонятно, как об этом писать, но и не написать не получается – щемит внутри, не помещается, не дает ни есть, ни пить, ни думать о чем-то другом.

Альберт пришел вечером, перед самым сном, и голосом, в котором было только недоумение, сообщил, что у рака-отшельника отвалилась нога.

Мы привезли его с океана, из нашей недельной поездки на побережье в Делавэр. Раки-отшельники сидят в больших клетках в магазине на набережной, и каждому, кто купит небольшую переносную клетку с пластмассовой пальмой, разноцветными камешками на полу и кусочком губки, дается бесплатно такой вот рак-отшельник. Всю неделю сын просил себе такое маленькое чудо с глазками на ниточках. Мы договорились, что купим рака в последний день нашей поездки, и Альберт терпеливо ждал, и в последний день с утра побежал в магазин, тщательно выбирал себе рака – самого активного – он так вцепился в ноготь продавщицы, что его пришлось отрывать, и на ногте отстался след, глубокая царапина. Потом – запасные раковины, ведь рак будет расти, ему нужны будут новые, большие домики, и это очень важно – обеспечить нового друга домиками на вырост. Немножечко еды, только чтобы добраться до дома, потому что сразу по приезде мы купим большую клетку с решеткой для лазания и уймой пространства, чтобы раку-отшельнику было не тесно, и много еды, и ванночку для купания, и воды – пресной и соленой, мы так и не успели еще разобраться, какая нужна для чего.

Альберт назвал его Бобом. Боб смешно шуршал в клетке по вечерам и весело глядел на заходящих в комнату людей глазами-бусинками.

Альберт пошел назад в свою комнату, потом вернулся, и в этот раз в его голосе хрустело разбитое в мелкую крошку стекло. Боб, кажется, умер.

У меня в руках была книга о параллельных вселенных. Вселенные рождались и умирали, ответвлялись одна от другой маленькими ростками, мгновенно расширяясь до немыслимых размеров. Пространство измерялось мегапарсеками, время – десятками миллиардов лет.

Альберт принес клетку. Боб лежал на белом песке, вывалившись из раковины. Я увидел его хвост – обычно никто никогда не видит хвост рака-отшельника. Он полосатый и серый.

Я вернулся к своим вселенным. Огромные сгустки материи превратились в черные буквы на белом листе бумаги. Душа отказывалась верить в то, что наползало на нее черным облаком.

Альберт унес клетку назад себе в комнату, с застывшей улыбкой на лице направился в ванную, включил воду. Я слышал какие-то звуки, и сквозь окончательно растаявшие и ставшие бессмысленными параллельные вселенные постепенно понимал, что я слышу, как десятилетний мальчишка, обычно проводящий летние вечера за игровой консолью, расстреливая десятками нарисованных врагов из разнообразного нарисованного огнестрельного оружия, рыдает за белой дверью.

Я постучался в дверь и попросил его впустить меня, потому что в такие моменты нельзя быть одному. Я не настаивал, не ломился и не рвался. Потому что в такие моменты нельзя не быть одному. Мой сын плачет за белой дверью, и я должен дать ему пережить свое собственное горе. Быть рядом – не знаю, как, но быть рядом.

Альберт выключил воду, вышел, слезы на лице смешаны с водой, рыжие волосы перепутаны. Я рядом, говори со мной.

Что, если это я убил его? Я играл с ним вчера и сегодня – может быть, я сделал что-то не так? Может быть, я не кормил его или недостаточно часто обрызгивал водой из специального баллончика?

Нет! Нет! Нет! Защитить самое дорогое, вот этого десятилетнего веснушчатого мальчишку – от самого себя, от таких вопросов, не дать ему уйти в защитную скорлупу равнодушия и рациональности!

Папа, ты знаешь, вот почему не рекомендуют заводить себе домашних животных. Ты подружишься с ним, полюбишь его, а он умрет, и ты будешь страдать.

Нет! Нет! Нет! Как же сделать так, чтобы такие решения не приходили в мальчишескую голову?! Почему я хочу защитить тебя от всего на свете, от самого себя, а ты такой замечательный, ты такой добрый, чувствующий и нежный, и ты говоришь со мной о самом важном, и я счастлив и мне больно от такого счастья!? Как защитить тебя и как не дать себе защитить тебя от этого?

Параллельные вселенные валяются лицом вниз под кроватью, буквы и белая бумага. Ничего больше.

Лицом в подушку уткнулась маленькая взъерошенная вселенная, слезы иногда возвращаются и сотрясают узкие плечики, и я так хочу растворить твое горе в своем бесконечном тепле, дать ему пройти сквозь меня, вылечить без остатка.

И мы говорим, говорим, обо всем – о питомцах, о друзьях, о родных и близких.

Доброта и любовь – это иногда больно. Но особенно остро я чувствую, что я жив, именно в такие моменты. Ты тоже научишься это понимать, мое рыжее солнышко. И будешь заводить себе домашних животных, чтобы любить их и заботиться о них. Будешь плакать, когда они уйдут. Будешь дружить и любить. Будешь всегда живым и настоящим – я теперь точно знаю.

Засыпай, мой мальчик, а я буду долго еще обнимать твое плечо. Дай мне эту боль и спаси меня от этой боли. Просто будь рядом.

Ваши Имена
Photographer
chemaral
Tags:

?

Log in

No account? Create an account